(...) читай

Приятного прочтения

всем...

Горемыка Павел. Повесть


о лбу, заливала глаза, просачивалась в нос, и тут ему пришло в голову, что в лагере есть палатки, где отдыхать намного удобнее. Подняться в вертикальное положение оказалось делом нелегким, потребовавшим исполнения сложных, трудно координируемых маневров, на которые его тело было уже неспособно. Но дождь был особенно холодным, к нему добавился ветер, и потому Бардас все же собрал все силы и побрел к лагерю, волоча левую ногу, которая ни с того ни с сего решила, что не может больше сгибаться в колене.
Кровать показалась ему вершиной роскоши, но она была слишком далеко, и Бардас опустился на стул. Голова, словно только и дожидавшаяся этого момента, свесилась на грудь. Никто, похоже, не заметил, что он вернулся, и это тоже было к лучшему: его ждала бумажная работа, браться за которую в отсутствие Теудаса он просто не хотел.
Бардас закрыл глаза, но боль, обосновавшаяся во всех мускулах и суставах, слишком явно напоминала о себе, чтобы он смог уснуть. Тем не менее что-то вроде дремы все же овладело им, но тут в шею кольнуло что-то острое. Это могла быть колючка или металлическая стружка, но Бардас понял, что дело не в них.
— Привет, — сказал он.
— И тебе тоже.
Голос показался знакомым.
— Кто это?
— Я, Исъют Хедин, дочь Ниссы. Помнишь меня?
— Конечно, — ответил Бардас. — Как ты здесь оказалась?
— Обычным путем. Приплыла на корабле. Ветер все время был попутный, так что получилось быстро. Но я вижу, тебе это не очень интересно, поэтому я просто убью тебя и покончим с этим.
— Подожди, — сказал Бардас слишком поспешно. — Подожди минутку. — Из-за страха речь получалась сбивчивой, как у пьяного. — Не помню, но, по-моему, мы даже не говорили с тобой об этом. Мне бы хотелось знать, почему ты меня так ненавидишь?
— Объясню. Ты сломал мне жизнь.
— Хорошо, согласен. — Бардас медленно перевел дыхание. — Но ведь схватка была честная: ты бы убила меня, если бы...
— Я говорю не об этом, — оборвала его Исъют. — Конечно, тот факт, что ты лишил меня пальцев, не добавил любви к тебе, но, верно, схватка была честная; причина в другом. И тебе это прекрасно известно.
Бардас чувствовал, как страх забирает у него остатки сил, как предательски слабеют руки и ноги.
— Значит, ты до сих пор злишься на меня из-за того, что я убил твоего дядю... — Он никак не мог вспомнить его имя. Хедин и что-то еще. Признаваться в такой забывчивости было бы неучтиво. — Неужели? Прошло столько времени...
— Да.
— О! Но с ним у нас тоже была честная схватка. Перестань, ты ведь и сама какое-то время была судебным фехтовальщиком. Честно говоря, не вижу разницы.
Он ощущал ее дыхание — как это все знакомо, ножи в темноте, полная невозможность увидеть врага, надежда на слух и обоняние... и да, она съела недавно что-то с кориандром.
— Не видишь, — повторила Исъют. — Меня это не удивляет. Тебе бы стоило прислушиваться к тому, что говорят люди. Я сказала, что хочу убить тебя потому, что ты сломал мне жизнь, и это

1   
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   
42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52