(...) читай

Приятного прочтения

всем...

Горемыка Павел. Повесть


разгадать загадку: каково истинное отношение между шкурой и тем, что под ней, и как это шкура может быть частью целого, если ее так легко отделить.
Одни мысли тащили за собой другие: о природе внешнего и внутреннего, о том, что находящееся под поверхностью способно определять форму этой поверхности, о том, что поверхностный слой защищает, хранит и маскирует то, что лежит под ним. Был один парадокс, особенно его забавлявший и заключавшийся в том, что бычья кожа, снятая должным образом, вываренная в воске и получившая определенную форму, способна стать надежной защитой, почти столь же эффективной, как стальная пластина. После долгих раздумий он пришел к выводу, что все дело в памяти — в отличие от стали кожа обладает памятью: сомни ее, и она снова вернется к прежней форме. Иногда он фантазировал. Что было бы, если бы в воске сварили человека? Тогда его кожа превратилась бы в броню, надежно защищающую от любого оружия. С другой стороны, практично ли это, создавать внешнюю защиту, убивая то, что внутри? Никто так и не догадался провести эксперимент, а потому теория оставалась недоказанной.
Раздумывая о вещах, одновременно далеких от того, чем он занимался, и близких по ассоциативному ряду, он довел работу до конца и получил наконец две части целого: кожу и кость. Он поднял глаза. В котле уже закипала вода, и он опустил кость в кипяток, чтобы выварить мясо и прочие мягкие ткани (на последней стадии ее нужно было выбелить и отполировать), потом разложил кожу и подтянул седельную сумку, в которой лежало необходимое: соль, травы и горшочек с медом. Соль он рассыпал густым слоем по внутренней стороне кожи, потом добавил щепотку трав и скатал кожу в плотную трубку, похожую на письмо, и наконец, срезав с краев горшка воск, снял крышку и опустил кожаную трубку в мед. Крышка стала на место, а он, разогрев над плитой кусочек воска, снова запечатал им горшок.
Закончив, он отдохнул пару минут, чувствуя усталость как от долгой концентрации, так и от непосредственно физической работы, требовавшей исключительной силы и ловкости пальцев. Потом он подполз к краю пещеры, зачерпнул из лужи дождевой воды, вымыл руки и вытер их клочком травы. Оставалось последнее — почистить нож. Дядя взял с него обещание не допускать, чтобы лезвие заржавело; как только появится ржавчина, предупредил старик, можешь сразу его выбросить — уже не отчистишь.
Некоторое время он сидел, думая о проделанной работе. Потом лег, вытянул ноги и уснул.
— Геннадий.
Он сел, голова еще немного кружилась. В комнате было так темно, что он не мог определить, открыты у него глаза или закрыты.
— Алексий?
Алексий выступил из темноты и сел рядом с ним на кровать.
— Извини, я тебя разбудил?
— Наверное, — ответил Геннадий. — Но не беспокойся. Как ты?
Алексий нахмурился:
— Я же мертв.
— Извини, спросил, не подумав. Я знаю, что ты... очень жаль, — неуклюже добавил Геннадий.
— Ничего. Я всегда считал, что там, где философия приобретает, дипломати

1   
2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   
22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   
42   43   44   45   46   47   48   49   50   51   52